Главред против главреда
Сотый выпуск — тот самый случай, когда редакции положено остановиться, оглянуться назад, сказать что-нибудь торжественное о пройденном пути и непременно употребить слово «юбилейный». Мы решили не злоупотреблять ни первым, ни вторым, ни особенно третьим. Тем более что главный редактор Городской газеты Мария Дворянова руководит газетой всего два года и совершенно не собирается делать вид, будто лично выпустила все сто номеров, стояла у истоков и помнит каждый заголовок с момента сотворения редакционного мира.
У Марии Дворяновой отношения с журналистикой осложнены профессионально. Она кандидат филологических наук, доцент, член Союза журналистов России и преподает журналистику в ЧГУ. То есть сначала может рассказывать студентам о законах хорошего медиатекста, точности факта и ответственности за слово, а затем открыть собственную полосу и обнаружить там предложение, после которого хочется отменить занятие, кафедру и, возможно, некоторые правила русской пунктуации.
Газета вообще вещь довольно странная. Она требует от человека одновременно любопытства Гиляровского, способности Чехова безжалостно вычеркивать лишнее, наблюдательности Паустовского, иронии Ильфа и Петрова, выдержки Леонида Каневского, который уже по первой детали понимает, что впереди явно «совсем другая история», и желательно еще нервной системы, способной спокойно пережить фразу: «Там буквально две маленькие правки». За два года вопросы почти всегда задавала она. Иногда много. Иногда столько, что собеседник начинал вспоминать, нельзя ли было в тот день просто не брать трубку. Поэтому сегодня вопросы задают главному редактору.
– Сотый выпуск. Первое чувство?
– Облегчение: сотый номер существует, никто не уволен, типография нас все еще принимает, верстальщик отвечает на сообщения. В целом юбилей можно считать успешным.
– Вы два года главный редактор. Уже привыкли?
– Нет. Думаю, в этом и есть секрет профессионального долголетия. Как только главный редактор окончательно привыкает к происходящему и перестает удивляться фразе «у нас тут небольшая правка первой полосы», его пора отправлять в отпуск. Желательно без телефона.
– Какой вопрос вы чаще всего задаете за день?
– «Это точно?» Потом идет «Откуда цифра?». Затем «Кто это сказал?». Почетное четвертое место занимает «А фамилию и имя мы проверили?». И только после этого появляются обычные человеческие вопросы вроде «Который час?» и «Я сегодня вообще ела?».
– Вы действительно перепроверяете все?
– После того как однажды выяснилось, что проспекта Металлургов в Череповце нет, хотя я готова была поклясться всеми подшивками газеты, что он был, у меня закончилась эпоха безусловного доверия к собственной памяти. Теперь я способна проверить даже, есть ли в Кириллове река Шексна. На всякий случай.
– Что страшнее: ошибка в фамилии чиновника или неправильная цифра?
– Зависит от чиновника и от количества нулей в цифре. Но лучше не выбирать.
– За эти два года было ощущение, что газета разговаривает с вами?
– Постоянно. Обычно она говорит: «Я не помещаюсь». Иногда: «Я тут свесилась вниз на полполосы». Реже, но особенно неприятно: «Заголовок плохой». Причем последнее она сообщает уже после того, как заголовок согласован всеми живыми существами в радиусе пяти километров.
– Как вы понимаете, что номер почти готов?
– Начинается массовое употребление слова «почти». Текст почти согласован, фото почти нашли, верстка почти закончена, комментарий почти прислали. Опытный редактор знает: именно в этот момент ничего еще не готово.
– Кто три главных человека в вашей жизни во время сдачи номера?
– Директор ИМА «Череповец» Евгений Мокиевский, литературный редактор Юлия Тугаринова и верстальщик Андрей Диас. Родные, надеюсь, меня простят, но они хотя бы обычно отвечают на телефон.
– То есть на быстром дозвоне не муж, дочь и родители?
– Семья нужна для жизни. Верстальщик нужен, когда номер подписывать в 19:00, а в 18:47 выясняется, что материал на девять тысяч знаков не помещается на полосу, а убрать из него, разумеется, нельзя ни одного слова. Вот тогда человек понимает настоящую ценность отношений.
– Самая страшная редакционная фраза?
– «Там буквально две маленькие правки». За ней может последовать все что угодно, вплоть до нового заголовка, другого героя, замены фотографии, перестройки половины полосы и осторожного вопроса: «А может, вообще сделать по-другому?»
– Есть фраза, которую вы больше не хотите видеть ни в одном тексте?
– «В рамках реализации». Если рядом появляется «в целях повышения», текст уже можно укрывать белой простыней. Еще «состоялось мероприятие». Всегда хочется уточнить, каким образом оно состоялось и кто этому пытался помешать.
– А тире?
– Тире прекрасно. Когда оно нужно. Но в какой-то момент авторы решили, что тире способно заменить запятую, точку, союз и иногда здравый смысл. Поэтому у нас с тире отношения сложные. Мы не расстались, просто стали реже видеться.
– Почему вы все время просите не рубить предложения?
– Потому что русский язык пережил Толстого, Бунина и Чехова и совершенно не заслужил текста: «Прошел ремонт. Стало красиво. Люди рады. Работа продолжится». Я тоже не заслужила.
– То есть кандидатская по филологии иногда мешает спокойно работать редактором?
– Она мешает спокойно читать. Это несколько разные вещи. Когда ты кандидат филологических наук, можно сколько угодно рассказывать себе,
что сейчас главное содержание, а не синтаксис, но где-то внутри уже встает маленький филолог и спрашивает: «А это предложение точно собирались закончить именно так?» Главный редактор в таких случаях требует факта. До-
цент требует логики. Филолог требует нормального русского языка. И все трое почему-то живут в одном человеке и одновременно открывают один и
тот же файл.
– А Гиляровский одобрил бы современную редакцию?
– Думаю, первые два часа он бы искал трактир, потом попросил бы объяснить, почему журналисты сидят перед экранами, а не бегают
по городу, а к вечеру уже завел бы телеграм-канал, нашел трех инсайдеров и принес материал раньше дедлайна. Технологии меняются быстрее профессии. Сегодня у журналиста есть городские чаты, комментарии, официальные сайты и телефон, который нельзя далеко убирать. Но смысл остался прежним: надо найти человека, услышать деталь, которую никто другой не заметил, и написать так, чтобы читатель увидел происходящее своими глазами. Если этого нет, можно хоть сто раз назвать текст журналистским. Он от этого им не станет.
– Вы действительно можете из новости о подготовке к зиме сделать литературную отсылку к Брэдбери?
– Если отопление включается при плюс восьми, а у Брэдбери 451 градус по Фаренгейту, судьба сама просит редактора вмешаться. Главное потом еще
минут сорок доказывать всем, почему заголовок «8 градусов по Цельсию» совершенно очевиден.
– Не боитесь иногда переборщить с юмором?
– Боюсь. Поэтому правило простое: шутить можно над обстоятельствами, собой, канцеляритами, нашей человеческой самоуверенностью. Нельзя шутить над чужой бедой. Если грибника три часа ищут спасатели, смешно не то, что человек потерялся. Смешна и одновременно печальна наша вечная уверенность перед входом в лес: «Да где тут теряться».
– Было в этих выпусках что-то, что особенно тяжело давалось?
– Материалы, где очень легко скатиться либо в официоз, либо в слезы. Инклюзия, медицина, СВО. Здесь особенно важно не превращать героя
в функцию и не считать, что слово «трогательно» автоматически делает текст хорошим. Иногда самая уважительная часть журналистской работы состоит в том, чтобы просто не мешать человеку быть собой.
– А что вас больше всего раздражает в плохом тексте?
– Когда автор не знает, что хочет сказать, но очень надеется, что читатель догадается. Еще когда после трех абзацев я знаю название программы, номер постановления, фамилии пяти должностных лиц, но все еще не понимаю, что
произошло.
– Вы много переписываете?
– Я предпочитаю формулировку «даю тексту шанс на достойную жизнь».
– А слово «сократи» для вас что означает?
– Очень конкретную редакционную задачу: убрать примерно тысячу знаков, не потеряв ни одной цифры, фамилии, комментария, смысла, интонации и желательно ни одного предложения. А потом посмотреть на результат и сказать: «Эээээ, теперь мало».
– Такое действительно было?
– Не будем превращать юбилейное интервью в следственные действия.
– Сколько раз за два года вы сказали: «Это похоже на ИИ»?
– Достаточно, чтобы искусственный интеллект тоже начал переживать перед сдачей номера.
– И что для вас значит «не похоже на ИИ»?
– Чтобы человек дочитал абзац и не почувствовал, что его только что качественно, структурированно и в трех пунктах проинформировали. Хороший газетный текст должен иногда чуть дышать, иногда злиться, иногда улыбаться, иногда удивляться. И желательно не начинать каждый абзац со слов «важно отметить». Гиляровский ведь тоже не начинал репортаж со слов «в рамках состоявшегося посещения Хитровского рынка». И, возможно, именно поэтому его до сих пор читают.
– Вы хоть когда-нибудь довольны полосой сразу?
– Да. Но обычно это происходит после двенадцатой правки, трех смен заголовка и сообщения верстальщику: «Все. Больше ничего не трогаем». После этой фразы, как правило, обнаруживается опечатка.
– Что самое главное вы поняли за эти два года?
– Что газета делается не из текста. Она делается из людей, которые вовремя отвечают на звонок, присылают комментарий, находят старую фотографию, замечают неправильную цифру, режут лишний абзац, двигают колонку на три
миллиметра и в последний момент говорят: «Подожди. Здесь что-то не так». Наверное, со времен старой русской газеты, если не со времен Гуттенберга, изменилось меньше, чем нам кажется. Другими стали репортеры, технологии, типографии, но газета по-прежнему держится на человеческом любопытстве,
упрямстве и почти неприличном желании докопаться до того, как все было на самом деле. А текст уже появляется потом.
– И последний вопрос. Что будет в двухсотом выпуске?
– Для начала надо пережить сто первый. И проверить, не появился ли к тому времени проспект Металлургов.
У Марии Дворяновой отношения с журналистикой осложнены профессионально. Она кандидат филологических наук, доцент, член Союза журналистов России и преподает журналистику в ЧГУ. То есть сначала может рассказывать студентам о законах хорошего медиатекста, точности факта и ответственности за слово, а затем открыть собственную полосу и обнаружить там предложение, после которого хочется отменить занятие, кафедру и, возможно, некоторые правила русской пунктуации.
Газета вообще вещь довольно странная. Она требует от человека одновременно любопытства Гиляровского, способности Чехова безжалостно вычеркивать лишнее, наблюдательности Паустовского, иронии Ильфа и Петрова, выдержки Леонида Каневского, который уже по первой детали понимает, что впереди явно «совсем другая история», и желательно еще нервной системы, способной спокойно пережить фразу: «Там буквально две маленькие правки». За два года вопросы почти всегда задавала она. Иногда много. Иногда столько, что собеседник начинал вспоминать, нельзя ли было в тот день просто не брать трубку. Поэтому сегодня вопросы задают главному редактору.
– Сотый выпуск. Первое чувство?
– Облегчение: сотый номер существует, никто не уволен, типография нас все еще принимает, верстальщик отвечает на сообщения. В целом юбилей можно считать успешным.
– Вы два года главный редактор. Уже привыкли?
– Нет. Думаю, в этом и есть секрет профессионального долголетия. Как только главный редактор окончательно привыкает к происходящему и перестает удивляться фразе «у нас тут небольшая правка первой полосы», его пора отправлять в отпуск. Желательно без телефона.
– Какой вопрос вы чаще всего задаете за день?
– «Это точно?» Потом идет «Откуда цифра?». Затем «Кто это сказал?». Почетное четвертое место занимает «А фамилию и имя мы проверили?». И только после этого появляются обычные человеческие вопросы вроде «Который час?» и «Я сегодня вообще ела?».
– Вы действительно перепроверяете все?
– После того как однажды выяснилось, что проспекта Металлургов в Череповце нет, хотя я готова была поклясться всеми подшивками газеты, что он был, у меня закончилась эпоха безусловного доверия к собственной памяти. Теперь я способна проверить даже, есть ли в Кириллове река Шексна. На всякий случай.
– Что страшнее: ошибка в фамилии чиновника или неправильная цифра?
– Зависит от чиновника и от количества нулей в цифре. Но лучше не выбирать.
– За эти два года было ощущение, что газета разговаривает с вами?
– Постоянно. Обычно она говорит: «Я не помещаюсь». Иногда: «Я тут свесилась вниз на полполосы». Реже, но особенно неприятно: «Заголовок плохой». Причем последнее она сообщает уже после того, как заголовок согласован всеми живыми существами в радиусе пяти километров.
– Как вы понимаете, что номер почти готов?
– Начинается массовое употребление слова «почти». Текст почти согласован, фото почти нашли, верстка почти закончена, комментарий почти прислали. Опытный редактор знает: именно в этот момент ничего еще не готово.
– Кто три главных человека в вашей жизни во время сдачи номера?
– Директор ИМА «Череповец» Евгений Мокиевский, литературный редактор Юлия Тугаринова и верстальщик Андрей Диас. Родные, надеюсь, меня простят, но они хотя бы обычно отвечают на телефон.
– То есть на быстром дозвоне не муж, дочь и родители?
– Семья нужна для жизни. Верстальщик нужен, когда номер подписывать в 19:00, а в 18:47 выясняется, что материал на девять тысяч знаков не помещается на полосу, а убрать из него, разумеется, нельзя ни одного слова. Вот тогда человек понимает настоящую ценность отношений.
– Самая страшная редакционная фраза?
– «Там буквально две маленькие правки». За ней может последовать все что угодно, вплоть до нового заголовка, другого героя, замены фотографии, перестройки половины полосы и осторожного вопроса: «А может, вообще сделать по-другому?»
– Есть фраза, которую вы больше не хотите видеть ни в одном тексте?
– «В рамках реализации». Если рядом появляется «в целях повышения», текст уже можно укрывать белой простыней. Еще «состоялось мероприятие». Всегда хочется уточнить, каким образом оно состоялось и кто этому пытался помешать.
– А тире?
– Тире прекрасно. Когда оно нужно. Но в какой-то момент авторы решили, что тире способно заменить запятую, точку, союз и иногда здравый смысл. Поэтому у нас с тире отношения сложные. Мы не расстались, просто стали реже видеться.
– Почему вы все время просите не рубить предложения?
– Потому что русский язык пережил Толстого, Бунина и Чехова и совершенно не заслужил текста: «Прошел ремонт. Стало красиво. Люди рады. Работа продолжится». Я тоже не заслужила.
– То есть кандидатская по филологии иногда мешает спокойно работать редактором?
– Она мешает спокойно читать. Это несколько разные вещи. Когда ты кандидат филологических наук, можно сколько угодно рассказывать себе,
что сейчас главное содержание, а не синтаксис, но где-то внутри уже встает маленький филолог и спрашивает: «А это предложение точно собирались закончить именно так?» Главный редактор в таких случаях требует факта. До-
цент требует логики. Филолог требует нормального русского языка. И все трое почему-то живут в одном человеке и одновременно открывают один и
тот же файл.
– А Гиляровский одобрил бы современную редакцию?
– Думаю, первые два часа он бы искал трактир, потом попросил бы объяснить, почему журналисты сидят перед экранами, а не бегают
по городу, а к вечеру уже завел бы телеграм-канал, нашел трех инсайдеров и принес материал раньше дедлайна. Технологии меняются быстрее профессии. Сегодня у журналиста есть городские чаты, комментарии, официальные сайты и телефон, который нельзя далеко убирать. Но смысл остался прежним: надо найти человека, услышать деталь, которую никто другой не заметил, и написать так, чтобы читатель увидел происходящее своими глазами. Если этого нет, можно хоть сто раз назвать текст журналистским. Он от этого им не станет.
– Вы действительно можете из новости о подготовке к зиме сделать литературную отсылку к Брэдбери?
– Если отопление включается при плюс восьми, а у Брэдбери 451 градус по Фаренгейту, судьба сама просит редактора вмешаться. Главное потом еще
минут сорок доказывать всем, почему заголовок «8 градусов по Цельсию» совершенно очевиден.
– Не боитесь иногда переборщить с юмором?
– Боюсь. Поэтому правило простое: шутить можно над обстоятельствами, собой, канцеляритами, нашей человеческой самоуверенностью. Нельзя шутить над чужой бедой. Если грибника три часа ищут спасатели, смешно не то, что человек потерялся. Смешна и одновременно печальна наша вечная уверенность перед входом в лес: «Да где тут теряться».
– Было в этих выпусках что-то, что особенно тяжело давалось?
– Материалы, где очень легко скатиться либо в официоз, либо в слезы. Инклюзия, медицина, СВО. Здесь особенно важно не превращать героя
в функцию и не считать, что слово «трогательно» автоматически делает текст хорошим. Иногда самая уважительная часть журналистской работы состоит в том, чтобы просто не мешать человеку быть собой.
– А что вас больше всего раздражает в плохом тексте?
– Когда автор не знает, что хочет сказать, но очень надеется, что читатель догадается. Еще когда после трех абзацев я знаю название программы, номер постановления, фамилии пяти должностных лиц, но все еще не понимаю, что
произошло.
– Вы много переписываете?
– Я предпочитаю формулировку «даю тексту шанс на достойную жизнь».
– А слово «сократи» для вас что означает?
– Очень конкретную редакционную задачу: убрать примерно тысячу знаков, не потеряв ни одной цифры, фамилии, комментария, смысла, интонации и желательно ни одного предложения. А потом посмотреть на результат и сказать: «Эээээ, теперь мало».
– Такое действительно было?
– Не будем превращать юбилейное интервью в следственные действия.
– Сколько раз за два года вы сказали: «Это похоже на ИИ»?
– Достаточно, чтобы искусственный интеллект тоже начал переживать перед сдачей номера.
– И что для вас значит «не похоже на ИИ»?
– Чтобы человек дочитал абзац и не почувствовал, что его только что качественно, структурированно и в трех пунктах проинформировали. Хороший газетный текст должен иногда чуть дышать, иногда злиться, иногда улыбаться, иногда удивляться. И желательно не начинать каждый абзац со слов «важно отметить». Гиляровский ведь тоже не начинал репортаж со слов «в рамках состоявшегося посещения Хитровского рынка». И, возможно, именно поэтому его до сих пор читают.
– Вы хоть когда-нибудь довольны полосой сразу?
– Да. Но обычно это происходит после двенадцатой правки, трех смен заголовка и сообщения верстальщику: «Все. Больше ничего не трогаем». После этой фразы, как правило, обнаруживается опечатка.
– Что самое главное вы поняли за эти два года?
– Что газета делается не из текста. Она делается из людей, которые вовремя отвечают на звонок, присылают комментарий, находят старую фотографию, замечают неправильную цифру, режут лишний абзац, двигают колонку на три
миллиметра и в последний момент говорят: «Подожди. Здесь что-то не так». Наверное, со времен старой русской газеты, если не со времен Гуттенберга, изменилось меньше, чем нам кажется. Другими стали репортеры, технологии, типографии, но газета по-прежнему держится на человеческом любопытстве,
упрямстве и почти неприличном желании докопаться до того, как все было на самом деле. А текст уже появляется потом.
– И последний вопрос. Что будет в двухсотом выпуске?
– Для начала надо пережить сто первый. И проверить, не появился ли к тому времени проспект Металлургов.
